April 11th, 2021

Джедай

Годзилла: Солнце Уходящей Эпохи


Эпилог: Король и я
Мне 6 лет, когда мы с мамой едем в Сочи. На дворе лето 1998-го, и смутные воспоминания стирают из памяти многое, оставляя лишь самые яркие впечатления. Шум моря, прибой, детские карусели, моя белая футболка, которая отпечатается на фотографиях того времени, когда улыбка, кажется, не сходила с моего лица, умевшего смеяться куда искреннее и радоваться куда живее, чем возможно сейчас. Я всё ещё помню эту жару и эту гальку, что так нагревается под лучами солнца, и как бы я не был против шлёпанцев, носить их был вынужден. Я помню йогурт, но не помню его названия (чудо? эрмигурт?), но помню наклейки с упаковки этого йогурта, которые я вклеиваю в отдельную тетрадку, наклейки, которые можно собирать и в родной Тюмени, но в Сочи они почему-то привлекают особенно. По-южному: море так недалеко, и всё это, даже такие незначительные детали словно становятся частью вековечного зова, который я в шесть лет, вероятно, ещё не способен по-настоящему осознать. Часть зова становится всё: и санаторий, в номере которого мы живём, и странное слово кондиционер, от которого по словам мамы можно заболеть гриппом, и лучи заходящего солнца из окон номера.

А ещё я помню, что находимся мы в санатории не во всё время маминого отпуска, в остальное время вплоть до рейса домой мы живём у каких-то людей, на квартире в семье, чьих лиц я уже не помню. Но помню их доброту, улыбки, не сами лица, но тепло, которое они излучали при виде шестилетнего меня (о, это время, когда я ещё умел очаровывать людей!), помню застольные песни на кухне, когда я уже шёл спать, помню телевизор и теплый свет, льющийся в комнату на закате. И этот самый закат из окон простой квартиры казался куда красивее, теплее и уютнее, чем закат из окон номера санатория, пусть и с кондиционером. И галечный берег и железная дорога, через которую мы переходили в эту неделю, откладываются в памяти куда ярче самых потрясающих каруселей, а улыбка словно и сейчас сквозь время проступает на моём лице, напоминая мне о другом времени, другом тысячелетии, которое я застал только у его рубежа, но несмотря на все его ужасы, о которых я прочитаю лишь позже, сам запомню в первую очередь его Солнце. Солнце ушедшей Эпохи. В то время уходящей, но и это я пойму лишь со временем. А ещё я помню теплый сочинский вечер, и мы, кажется, уже готовимся, чтобы завтра отправиться домой, взрослые собираются вокруг стола, занятые подготовкой прощального вечера, прощания с людьми, которых я уже не помню. А я сижу у телевизора, и теплые лучи заходящего сочинского Солнца, льющиеся из окон, отражаются о теплые лучи заходящего Солнца японского, льющегося с экрана телевизора. А на экране три фигуры. Большого титанического ящера, приковывающего всё моё внимание к телеэкрану на раз, и гигантских бабочек, парящих над ним. И две девчонки-лилипутки, азиатских близняшки, которые поют песню-молитву, о которой я вспомню лишь через много лет. Лишь много лет спустя я узнаю, что за кино я тогда смотрел. Но имена Годзилла и Мотра я запомню на всю жизнь. Как нечто, неразрывно связанное с светом собственного детсва. Как нечто, неразрывно связанное с сочинским Солнцем. И Эпохой, которую уже не вернуть.
Collapse )